Александр Фомич Вельтман Приключения, почерпнутые из моря житейского
– Вон! – крикнул Дмитрицкий. Все вдруг умолкли.
– А что ж пану угодно? – вызвался Соломон.
– Молчать!… Ты! показывай серьги брильянтовые!… Скверные!…
– А вот зе лучше! работа какая! брильянты с бирюзой.
– Гадкие! что стоют?
– Дешево, пан, для пана триста червонцев.
– Сто хочешь?
– Да помилуй, пан, как это можно покупать такую дрянь! им вся цена десять карбованных! Камни фальшивые! – вскричал Черномский.
– Тебя спрашивают? – прикрикнул Дмитрицкий.
– Пан только деньги бросит; у меня есть брильянтовые серьги, я пану уступлю их за сто червонных, не такие, – сказал Черномский.
– Свои подаришь сам невесте… Это что, мундштуки? что этот стоит?
– Двадцать червонных.
– Десять.
– Ах ты, свента матка Мария! Это композиция!
– Мне все равно, композиция или янтарь, я покупаю, что мне нравится.
– У пана денег много! пану деньги нипочем! пан их не наживал трудом!
– Ни трудом, ни мошенничеством: по наследию достались; и потому молчи! Что это, шали? Показывай.
– Аглецкие, самые лучшие! бур де су а [95]!
– Что голубая?
– Пятьдесят червонных.
– Дорого! возьмешь и половину.
– Видно, пан знает толк, – сказал Черномский, ахнув, – сшивная, середина от старой дрянной шали, девки носят! Возьми, пан, за эту цену мою тибетскую.
– Пустяки! Ты свою подаришь сам невесте; а эту я подарю ей.
– Чтоб моя невеста носила такую поскудную шаль! фи!
– Не хочешь? Ну, так я подарю ей турецкую, выпишу из Одессы.
– Турецкую пану! у меня такая турецкая… Дз, эх! – вскричал жид и, оставив свой узел и шали, разложенные по полу, схватился за шапку и побежал вон.
– У пана много денег, что пан так бросает их! – сказал Черномский с страдальческим выражением лица, как будто у него жилы тянут.
– А тебя кто просит сожалеть о моих деньгах?
– Нельзя, пане, нельзя не жалеть; деньги не легко достаются.
0uqkjdy
