Мы вышли на улицу.

- Вы разве не домой? - спросил я, когда он стал прощаться со мной.

- Нет... Зайду к одному приятелю. Пусть ее гнев пройдет. Зачем раздражать бедную Зою!

VII

Прошло три дня. Первушин не возвращался. В первый вечер Зоя Михайловна уехала куда-то из дому, но на другой день попросила меня к себе. Я пришел к ней. Она извинилась, что потревожила меня, и спросила:

- Где муж, не знаете ли вы?

Я сказал, что, когда мы расстались, он пошел к приятелю.

- Пил он? - тревожно спросила она.

- Немного.

- А я ведь вас просила! Ему так вредно пить! - с упреком проговорила она.

- Василию Николаевичу в деревню бы надо, Зоя Михайловна, - сказал я.

- А что, что? - испугалась она и вся вытянулась, словно боясь проронить слово.

- Плох он. Ему серьезно лечиться надо.

- Плох... - едва слышно повторила она, - плох...

Я не ожидал, что она так примет известие. Куда девалась ее улыбка? Она вся как-то замерла; глаза стали печальные.

- Но где ж он... где Вася? - вдруг встрепенулась она. - Степанида! Степанида! Поезжай, родная, скорей... отыщи барина, вот адрес... Нет, лучше вы, прошу вас.

Она умоляла меня сейчас же ехать. Я, конечно, не заставил себя просить и уехал по адресу, но там я его не застал и ничего не узнал.

- Ну что? - встретила она, трепетно ожидая ответа.

Я рассказал ей о своей неудаче.

- Господи! Не случилось ли чего?

Она была в ужасном страхе. Бледная, взволнованная, она то нервно ходила по комнате, то садилась и, опустив голову на руки, тихо рыдала.

Наступил вечер. Мы молча сидели вдвоем и прислушивались: не позвонят ли? Сколько раз ей казалось, что звонят, она стрелой летела в прихожую и возвращалась печальная: никого не было. Но вот раздался робкий звонок. Мы бросились в коридор, но Степанида предупредила нас.

Первушин робко, словно виноватый, пробирался тихими шагами. При свете лампы он казался какой-то тенью живого человека, - такой худой, бледный, приниженный. Только глаза его лихорадочно горели.