Он советовал грабить купцов, жечь помещиков, "экспроприировать" в пользу народа имущество частных лиц. Он утверждал, что опаснейший враг революции - не правительство, а "буржуазия" и что нельзя и не надо щадить "презренного буржуа". Его темно-голубые очки и зелено-бледные щеки мелькали на всех сходках, митингах и собраниях. Он говорил много, возражал пылко и неизменно заканчивал свою речь громовым призывом "к оружию". Когда он услышал, что знаменитый "Володя" рассорился с комитетом, он, радостный, явился к нему и долго и горячо убеждал расширить дружину и попытаться создать боевую "истинно революционную" партию. Он в подробностях изложил свою, проверенную научно, программу и разработанный им безошибочный план борьбы. Володя, позевывая, смотрел на его слабые руки, на жидкую грудь, равнодушно слушал самоуверенно-резкий голос и терпеливо ожидал конца длинной речи. "Кулик не велик, а свистит громко", - решил он в душе. Но так как Эпштейн высказывал знакомые мысли и так как он мог "трепать языком", то есть при случае защитить "платформу" дружины, Володя принял его. Эпштейн был счастлив. Он думал, что Володя разделяет крайние убеждения и что в истории ветхозаветной и еретической, сбившейся с пути революции развертывается блистательная страница - выступление новой, несомненно, победоносной, по его, Эпштейна, теории, построенной партии.

Володя верил в свою звезду. Он чувствовал в себе полноводный источник неистраченных сил: силы мужества, ненависти, воодушевления и веры. Он не сомневался, что избранный им одинокий путь разумен и неизбежен. Но, потрудившись месяца два над созданием крепкой дружины и готовясь к первому шагу - к большой и сложной "экспроприации", - он иногда со страхом думал, что будет, если первое дело окончится поражением? Пока он был членом партии - не было этой заботы. Он знал, что следом за ним идут сотни товарищей и что они завершат не завершенное им. Пусть даже эти товарищи будут доктора Берги, посеянное зерно не умрет, и всколосится веселое поле. Но теперь, оглядываясь на мятежных "боевиков" - на Эпштейна, на Константина, на мальчика-гимназиста Митю, на кузнеца Прохора, на конторщика Елизара, на всех, увлеченных его отвагой людей, - он с горестью видел, что, если завтра его повесят, никто не станет у покинутого кормила.